Category: отзывы

CMI

Энциклопедия миграции. Рецензия Е.Ш. Гонтмахера

Уважаемые читатели,
публикуем рецензию на миграционную Хрестоматию и напоминаем, что её пока всё ещё можно бесплатно взять в РСМД.



Энциклопедия миграции

10 мая 2013

Е.Ш. Гонтмахер – доктор экономических наук, заместитель директора ИМЭМО РАН.

Миграция в России. 2000–2012. Хрестоматия в трех томах. НП РСМД; под общ. ред. И.С. Иванова. Отв. ред. Ж.А. Зайончковская. – М.: Спецкнига, 2013. – 880 с. – ISBN 978-5-91891-075-7.
http://www.globalaffairs.ru/book/Entciklopediya-migratcii-15967

Российский совет по международным делам подготовил и издал уникальный труд: «Миграция в России. 2000–2012. Хрестоматия в 3-х томах». Прежде всего хотел бы отметить удачную форму издания. Это не очередная попытка «с нуля» разобраться с феноменом миграции в России, а очень профессионально сделанная подборка уже проведенных и опубликованных исследований, наиболее ярких статей и справочных материалов по данной тематике. Такой выбор жанра, во-первых, позволил резко расширить масштабы рассмотрения проблемы, придав этому процессу столь модный ныне формат 3D, и, во-вторых, дал возможность вдумчивому читателю сопоставить самые разнообразные мнения всех ведущих экспертов России по миграционной тематике. В результате составители добились фактически энциклопедического уровня представления проблем миграции.

Однако главное достоинство издания – то, что оно посвящено действительно актуальной проблеме не только российского, но и глобального значения, которая создает многочисленные вызовы международным отношениям и внутриполитической стабильности большинства развитых стран. Ответы на них не ясны, и именно поэтому исследования по миграционной тематике и дискуссия, посвященная ей, крайне актуальны.

Каковы эти вызовы? Прежде всего необходимо выделить демографию. Практически во всех развитых странах, а также в России наблюдается депопуляция. Рождаемость, несмотря на принимаемые меры государственной поддержки семьям с детьми, устойчиво ниже смертности. Происходит неуклонный процесс старения населения. В то же время в странах менее развитых (прежде всего африканских и азиатских) очень высока доля молодого населения, которое в массе своей не имеет возможностей для трудоустройства. Тем самым создается значительный потенциал для миграции, если пользоваться очень условной метафорой, с мирового Юга на мировой Север. И реализуется он в потоках мигрантов (в значительной части нелегальных) и беженцев. Из-за этого перед условным Севером, в т.ч. и перед Россией встает фундаментальный вопрос: а нужны ли нам мигранты как источник пополнения убывающего собственного населения и как рабочая сила, нехватка которой в сферах прежде всего неквалифицированного и малоквалифицированного труда очевидна?

На этот вопрос пытаются дать ответ в своих статьях руководитель Федеральной миграционной службы Константин Ромодановский, ректор Научно-исследовательского университета «Высшая школа экономики» Ярослав Кузьминов, а также ведущие эксперты в этой области Анатолий Вишневский, Жанна Зайончковская, Вячеслав Поставнин, Елена Тюрюканова и ряд других. И этот ответ практически одинаков: миграционные процессы имеют больше положительных эффектов, чем отрицательных для стран приема. Характерна мысль, высказанная Константином Ромодановским в беседе с главным редактором журнала «Миграция XXI век» Лидией Графовой (т. 1, ч. 1, стр. 35). Отвечая на вопрос: «А тем временем то и дело слышишь от “спасателей” России: нужно, мол, всех “чужаков” прогнать, ввести визовый режим в СНГ, и тогда заживем спокойно», он говорит: «Меня поражает, мягко скажем, недалекость таких “спасателей”. <…> Правильно говорит эксперт вашего журнала, известный ученый Жанна Зайончковская: досужие дискуссии о том, нужны или не нужны России мигранты, пора заканчивать. Как воздух они нам нужны! Россия теряет по миллиону трудового населения в год. А на каждый заработанный гастарбайтером доллар в бюджет страны поступает до шести долларов».

При этом все авторы сходятся во мнении, что основной недостаток современной миграционной политики и в мире, и в России – чрезмерные масштабы нерегулируемой (нелегальной) миграции (этому посвящен специальный раздел первого тома), которые провоцируют мигрантофобию и ксенофобию.

Очень важно то, что в рецензируемом издании феномен миграции понимается в своем изначальном, широком смысле – как «перемещения населения, связанные с переменой места жительства». Это определение часто забывается и сужается только до миграции внешней, межгосударственной. На самом деле для России, состоящей из 83 субъектов Федерации и протянувшейся с запада на восток на несколько тысяч километров, всегда имела большое значение миграция внутренняя. Предметом постоянного беспокойства давно стало, например, обезлюдивание Сибири и Дальнего Востока, стягивание населения в крупные города и агломерации. Поэтому я бы обратил внимание на концептуальную статью Никиты Мкртчяна «Внутренняя миграция: великое прошлое и скромное будущее» (т. 1, ч. 1), а также статьи таких авторов, как Михаил Денисенко, Юлия Флоринская, Надежда Ноздрина и других, сгруппированных в специальном разделе второй части первого тома рецензируемого издания.

Возвращаясь к внешней миграции, необходимо отметить, что она еще во второй половине XX века (а для России в 1990-е годы) стала глобальной проблемой. Как уже отмечалось выше, десятки миллионов человек находятся в постоянном движении по направлению от условного мирового Юга к столь же условному Северу. И они в большинстве случаев добиваются успеха, попадая в искомую страну, находя там источник дохода и даже получая легальный статус. Конечно, еще рано говорить о начавшемся новом переселении народов, но изменения в этническом и конфессиональном составе населения многих развитых стран уже очевидны и создают целый комплекс новых проблем. О них подробно сказано такими авторами хрестоматии, как Игорь Цапенко, Владимир Ионцев, Юлия Прохорова, Анна Гапонова и рядом других.

Но Россия, как всегда, выделяется своей спецификой. У нас свой Юг: основной миграционный поток к нам идет из стран – бывших союзных республик. В статьях таких экспертов, как Лилия Карачурина, Дмитрий Тренин, Ирина Ивахнюк и ряда других обсуждаются действительно острые проблемы, в частности, неурегулированности миграционного законодательства на постсоветском пространстве, роли миграции в интеграционных процессах стран СНГ. Однако пока, к сожалению, выйти на конкретные механизмы действий в этой области не удается, прежде всего из-за политизации миграционной проблематики и в России, и в ряде стран, поставляющих трудовых мигрантов.

Кроме внутристрановых перемещений населения, трудовой межстрановой миграции, важное значение имеет и межгосударственный обмен людьми в рамках репатриации. Это актуально и для России, которая после исчезновения Советского Союза приняла у себя несколько миллионов соотечественников и продолжает находиться в этом процессе до сих пор. Несколько лет назад была принята даже специальная государственная программа, регулирующая этот процесс. К сожалению, ее эффективность пока крайне низка, хотя проблема возвращения в Россию тех, кто считает ее своей исторической родиной, остается. Обсуждению этого вопроса посвящен целый раздел хрестоматии, в котором опубликованы интересные статьи таких экспертов, как Александр Журавский, Ольга Выхованец, Максим Травников и других.

Объективный анализ миграционных процессов невозможен без изучения их влияния на состояние здоровья и образовательных систем принимающих стран. Тут нагромождено большое число мифов о том, что мигранты являются распространителями инфекционных и социально опасных заболеваний, а их дети, плохо знающие язык страны пребывания, обременяют собой школы. Как мне представляется, в хрестоматии представлены статьи, которые развенчивают эти мифы. В этой связи хотел бы обратить внимание на публикации таких авторов, как Борис Прохоров, Елена Вовк, Дмитрий Полетаев (т. 1, ч. 2).

Конечно, анализ феномена миграции в контексте российских реалий был бы невозможен без исследования эмиграции (выезда людей из нашей страны на длительное или постоянное место жительства за рубеж). Не секрет, что сейчас уже сформировался глобальный рынок охоты за высококвалифицированными кадрами (в т.ч. молодыми), и Россия на нем скорее проигрывает, чем выигрывает. Эмиграционные настроения, как показывают социологические опросы, в нашей стране широко распространены и в связи с общим низким качеством жизни – практической остановкой социальных лифтов, системной коррупцией, неблагоприятным предпринимательским климатом, отсутствием гарантий собственности и низким уровнем личной безопасности, неудовлетворительным качеством образования и здравоохранения. Место России в глобальном перемещении интеллектуальных ресурсов, а также эмиграционные процессы исследованы в статьях таких авторов, как Сергей Рязанцев, Павел Полян, Людмила Леденева, Елена Некипелова и ряда других во второй части первого тома хрестоматии.

Рассмотрение проблем миграции было бы неполным без обращения к вопросам адаптации и интеграции приезжих в принимающее общество, которое зачастую демонстрирует в этой сфере нетолерантность и ксенофобию. В мире идет активная дискуссия о путях эффективного решения возникших в этой связи проблем, часто принимающих острую публичную форму. Статьи таких авторов, как Владимир Мукомель, Валерий Тишков, Леокадия Дробижева, Алексей Левинсон, Виктор Шнирельман, Эмиль Паин и ряда других, представленных во второй и третьей частях первого тома, вносят, как представляется, очень серьезный вклад в эту дискуссию.

Рецензия была бы незавершенной, если не указать, что в хрестоматии очень подробно и разносторонне представлены материалы, касающиеся деятельности основных институтов миграционной политики. Это прежде всего государство, которое разрабатывает и реализует комплекс мер по регулированию миграции, общественные организации, которые защищают права мигрантов, и СМИ, публикующие статьи и обзоры по данной тематике. Этому посвящен второй том хрестоматии. В третьем томе отображены итоги масштабной работы по сбору и систематизации библиографических данных изданий по миграции, вышедших за последние 12 лет.

Подводя итог, хотел бы отметить, что рецензируемое издание уникально по качеству подбора представленного в нем материала и, я уверен, станет незаменимым подспорьем для исследовательской работы в сфере миграции.

CMI

УВИДЕТЬ ПАРИЖ - И ВЫЖИТЬ записки езидского «азюлянта»

УВИДЕТЬ ПАРИЖ - И ВЫЖИТЬ
записки езидского «азюлянта»
все истории правдивы, имена вымышлены, совпадения случайны
Теймураз Шамоян, Грузия
http://caucasia.at.ua/news/stancija_gar_dju_nor/2013-05-03-1593
Я узнал про этот город, когда мне было 12-13 лет. Это было, наверное, в 1992-93-м. По телевизору шел тогда еще новый фильм «Увидеть Париж и умереть…» и мы с нашими соседями, собравшись около телевизора «Чайка», смотрели его, когда давали свет. Был переворот, продуктов не хватало, в стране творилось что-то непонятное, шла война. Меня это тогда особо не волновало, хотя приходилось стоять в очереди за грузинским хлебом. Пекарни закрывались, открывались новые, то далеко, то близко. Свет стал уходить чаще. Вскоре перекрыли и газ. Не говоря уже об отоплении, которое оказалось грудой металла под подоконниками наших квартир. А Париж все равно жил во мне и грел изнутри. Каждое утро я просыпался с мечтой, что когда-нибудь я покорю этот город, поброжу по Елисейским полям, увижу Джоконду, которая расскажет мне свою историю, и я буду самым счастливым во вселенной. Меня зовут Отар Садоев, мне неполных 33 года и я из Тбилиси.
После развала Союза в Грузии мало что произошло хорошего. Гражданская война принесла не только голод, нищету и страх, но повлекла за собой и новые войны. В стране было безвластие. В 1995 вернулся Эдуард Шеварднадзе. Я, правда, абсолютно не знаю, кем он был раньше, во время коммунистов, но народ радовался его приходу. Мне было тогда 15. Вместе с ним в стране сменилась и валюта. Обесцененные купоны заменили лари, и первые годы в народе жила надежда освобождения и экономического роста. Но повсюду продолжались грабеж и мародёрство, убийства были обычным явлением. Все больше молодых становились наркоманами, ворами, попадали в тюрьмы. Все больше было несчастных и поломанных судеб. Все слушали какой-то рэп и отвратительный шансон. Все ходили в черном, модно было надевать большие кожаные куртки, завязывать головы банданами, отпускать бороду, делать татуировки и т.д.
Мне было 16 лет, когда я бросил школу. Я ушел из 9-ого класса, т.к. смысла продолжать учебу не было. Я родился в традиционной езидской семье. Все мои родственники тоже езиды, и в 90-х среди нашего окружения никто не получал высшего образования. Это было нормальным, даже более приемлемым. Папа устроил меня в сапожный цех. Тогда почти все мои двоюродные братья работали кто сапожником, кто закройщиком. Цех был в «Африке», на улице «Каиро» (наверное, ул. Каирская и легла в основу названия этого района). Я выходил из дому в 7 утра, часто добирался до работы пешком. Запах клея «десмакола» был отвратительным, но приходилось выносить. Мне везло, я получал 14 лари в неделю (сегодня 14 лари – это 7 евро), 10 лари давал родителям, а 4 оставлял себе на «карманные расходы».
В 17 лет на дне рождения своей одной одноклассницы я познакомился с Ланой. Она была её двоюродной сестрой. Лана была среднего роста. К моему счастью, без вылизанной челки, без усов и абсолютно не накрашенной. В первый же день знакомства в её ярких медовых глазах я увидел что-то невероятное. Мы с ней часто виделись после того. Я приходил к корпусу, где она жила. По вечерам после работы, надушившись «Шипром», я бежал к ней на свидание. Она почти всегда была в свободной зеленой ветровке, часто с бадминтонными ракетками, чтобы мать ничего не заподозрила. Лана была ассирийкой, к тому же единственной дочкой. Папа у неё эмигрировал в Канаду, а сама она жила с мамой и бабушкой. Телефона у неё не было, так же как и у меня. Зато мы часто передавали друг другу письма через знакомых, либо оставляли их скомканными в дырочке лавочки. Если мы не виделись больше двух дней, на душе начинал нарастать камень, а в горле застревал ком. Лана всегда читала. Постоянно одалживала книги. Самые разные, самые интересные и поучительные. И особенно про Париж, про Францию, учила правильно произносить французские выражения, часто встречавшиеся в романах.
[Spoiler (click to open)]В 18 лет мы впервые вышли погулять «в город». Мы вышли из метро на станции «Авлабар» и пошли вниз вдоль плачущей горы. Потом каким-то образом набрели на старую часть города. Мы долго и молча смотрели на крепость, которая огибала весь город.
Это было нашей последней встречей. Никаких слез, абсолютно.  Я сказал ей, что мама мне нашла невесту. А на ней не смогу жениться, т.к. моя семья её не примет, потому что она ассирийка, ее «честь и имя» её будут испорчены. Она ничего не ответила. Ничто на её лице не двинулось. Мы вернулись в наш район. На прощанье я обнял её за плечи, она никак не ответила.
Через месяц я был обручен с Асмар. Я не знал и не видел её до этого, хотя она была дочерью моей двоюродной тети. Она была низкой, с немного длинным носом, широким лбом, с волнистыми и тогда еще некрашеными волосами, немного сутулая и понурая. Еще через два месяца нам сыграли свадьбу. Мне было 18, Асмар – 17. Был 1998 год, все еще ужасно было с рабочими местами, с положением в стране. Я к тому времени открыл маленький сапожный цех, а недалеко от дома поставил ларек с газированными соками. Папа работал таксистом, что было страшно тогда, но мама считала, что нужно копить… Тем более у него было больное сердце. Мы жили в абсолютном достатке, мама все время была дома, постоянно висела на телефоне, «тайком» торговала золотом, как будто кто-то её мог тогда поймать. К тому времени моя сестра Гуля, которая была замужем и у которой был годовалый сын, решилась перебраться жить во Францию, т.к. Германию для мигрантов из  Грузии «закрыли», а семья её бедствовала. Её муж Мераб был довольно ленивым. Он хотел бы всю жизнь жить на пособии. Вот они и перебрались в город Лиль. При переходе границы Германии с Австрией, из-за небрежности Гуля опоздала на такси и у нее отобрали ребенка. 10 дней она просидела в карцере одна, не видя сына. Муж ждал её каждый день по ту сторону. Маленький Ника находился в Доме ребенка.
Мы с Асмар, бывало, лежали ночью и думали, смогли бы мы жить в Европе, оставив все, что у нас было, маму и папу. Уехать в никуда, не зная языка, менталитета. Асмар молчала, никогда не говорила своего мнения по этому поводу. А я часто думал, что с Ланой я бы, наверное, был готов на все, а тут…
Мама моя этого слишком хотела. Её даже не остановила история с Гулей. Она всю жизнь была алчной, считала, что в Европе я стану миллионером, буду высылать ей кучу денег, технику. Её останавливало одно. Она думала, что Асмар бездетна, т.к. не может забеременеть на протяжении полугода. Она все старалась выждать еще немного, а потом развести меня и привести мне новую, а может, и холостым отправить в Европу.
В декабре 1998 Асмар сказала, что она беременна. Маме нужно было только это. Она говорила, что мы «должны успеть, пока срок не превысит 3-х месяцев, чтобы живот не был заметен, а то потом бандажом придется скрывать». В феврале 1999 мы с Асмар получили визу в Чехию, как представители какого-то танцевального ансамбля. 16 февраля мы уже были в Праге. В аэропорту прождали 6 часов нашего сопровождающего. Асмар болела, у неё был токсикоз и жар. По всей Чехии лежал снег, морозило. На машине нас довезли до местечка Шибанов, оно находилось в 14 км от границы с Германией. При выходе сопровождающий попросил еще 100 долларов, кроме полагаемых ему 620 долларов. Я отказывался платить ему, он шлепнул меня по лицу… перед женой. Я смотрел на него и не чувствовал себя. В тот момент мне захотелось зарыдать. Асмар достала 100 долларов и протянула ему. Взяв сумку, она пошла по направлению леса, как ранее объяснил нам этот мужчина. Я стоял, как вкопанный. Машина уехала. Снег был по икры.
У нас было четыре сумки. Три я нес в руках и на шее, одну – Асмар. Через полчаса, уже глубоко в чаще, Асмар начало рвать. Её пальцы рук были синие. У одного сапога отклеилась подошва. Я, не знаю почему, чувствовал себя виноватым. Мы продолжали путь. На деревьях, как научил нас сопровождающий, были красные точки, именно по ним мы должны были идти до границы Германии. Через 9 часов на рассвете мы попали на открытое шоссе. Тут было неважно, в каком направлении идти, мы просто шагали вдоль. Асмар периодически рвало, едва она чувствовала запах еды или съедала что-либо. Иногда, задумавшись, не могу представить, как она выдержала 9 часов ходьбы по лесу в холоде и снегу, с сумкой, беременная, с рвотой каждые полчаса. Но она смогла. Когда мы добрались до ближайшего кафе и купили себе что-нибудь поесть, пришло время «стереть след прошлого». Мы, как и все мигранты, должны были разорвать свои паспорта и смыть их в унитаз, чтобы потом при обыске их не обнаружили.
В городе Шёнзее (в этом немецком городке, по-моему, был самый большой супермаркет, который я когда-либо видел к тому времени) нас встретил двоюродный брат моего старого друга Онник. В Тбилиси он жил где-то на Элия, работал продавцом мороженного. В 1998 он переехал в Германию и занялся перевозом людей из Тбилиси в любую точку Европы. Мы сели к нему в обшарпанный «Опель», в котором стоял запах освежителя воздуха. Асмар из-за этого несколько раз вырвало. Он довез нас до города Саарбрюкен, купил нам билеты до города Мец, где мы должны были пересесть на электричку до Парижа, получил свои заслуженные 360 долларов и смылся.
20 февраля мы приехали в Париж, на станцию Гар-дю-Нор (Северный вокзал), которая была огромной наземной гаванью, где можно было увидеть людей любого происхождения, кроме французского. Абсолютно внезапно я осознал, что моя нога вступила в город, о котором я мечтал с 13 лет, о котором читал, который хотел покорить. Но он мне показался не таким, как в романах. Изнутри я себя успокаивал самыми хорошими ожиданиями, вспоминал, как Лана учила меня правильно выговаривать слова по-французски. Асмар, как всегда, молча шла впереди, как будто знала куда. У нас осталось 2 сумки, т.к. по дороге мы повыкидывали наши вещи. В Гар-дю-Норе нас встретил Алик, двоюродный брат Асмар. Я видел его впервые, он был черным, высоким, крупным, в очках и с мокрой челкой. Эту отвратительную привычку вылизывать челку гелем он принес в Париж из Тбилиси. Говорят, он сидел в Грузии за изнасилование ребенка, но его родители дали большие взятки и сразу же вывезли его в Европу. Асмар рассказывала, что у Алика был гепатит.
Мы сели в машину. Он начал рассказывать про бесплатные «пайки», про то, как легко жить «в дармовую», как можно легко украсть из кармана кошелек, либо сорвать сумку. Эти рассказы доставляли ему удовольствие. Его глаза так и горели. Асмар все это мало интересовало. Она лишь с упреком спросила, зачем нужно было при гепатите делать еще одного ребенка, когда есть уже двое. Он ничего не ответил. Алик был не самым лучшим человеком. Мне всегда не нравились его глаза, какой-то больно хитрый взгляд бросал он, слишком гордым был и считал, что это хорошо. Через 20-25 минут мы добрались до гостиницы, где он жил. Как он объяснил – это 4-ая зона Парижа. Я никогда не слышал про деления Парижа, но это зона выглядела отвратительно. Повсюду ходили негры, индусы, арабы, китайцы и все-все, кого ветром или бурей принесло сюда. Люди ходили по грязным улицам, на которых сугробами лежал мусор, плевались, в ста метрах от нас кто-то, прямо на улице, писал на «газон». В душе я успокаивал себя, что все это временно, что скоро я увижу Эйфелеву башню, возможно меня поселят недалеко от неё, я буду гулять с Асмар и моим будущим ребенком по Елисейским полям, мы будем пить горячий шоколад, посещать музеи, обязательно сходим на Монмарт и наша жизнь будет полна красоты, той, которой не хватало мне в Тбилиси.
Мы вынесли свои вещи в гостиницу. Заранее Алик договорился на «ресепсионе», что мы – родственники, пробудем у него не больше 2 дней, после чего отправимся в Лион. Алику, как «азюлянту» (азюль – статус беженца в Европе), запрещалось принимать гостей на ночлег и т.д. Алик жил в одной комнатке площадью 6 кв. м. с крошечным балконом, еще более крошечной ванной. Машина, оказывается, была не его, он её одолжил у старого друга. В комнате жило четыре человека: он с женой Лианой и их двое детей: Давид и Шало. Там же стояла одна двухспалка и одна детская кроватка. Был вечер, мы поужинали, и Лиана расстелила мне и Алику на полу мешки. Беременные жены спали на кровати.
Это была сама жуткая ночь. По дыханию и периодическим всхлипам можно было понять, что Асмар не спала. Я тоже всю ночь не смог уснуть. Мы укрывались куртками. Алик храпел. Иногда локтем ударял меня в спину, якобы отгоняя, хотя я и так лежал далеко от него. Всю ночь я пролежал с закрытыми глазами, стараясь уснуть. Вспоминал Лану, маму, на которую был зол, Гулю, с которой все детство мы пробегали в ловитках и жмурках. Вспоминал свою комнату, у входа которой мы до 17 лет с Гулей отмечали наш рост, чиркая рамы дверей, разрисованные стены, альбом, в котором я оставил свое последнюю запись перед выездом «Я найду свой дом»… и опять Лану. Её медовые, большие, яркие глаза. Я немного задремал.
Я проснулся от удара Алика коленом в копчик. Я так и не разобрал, спал он тогда, или нарочно пнул, но было неприятно. Именно этот пинок отпечатался во мне, как первое, за что я невзлюбил Алика. Этим утром мы позавтракали. У Алика было 4 чашки, остальные две были использованные консервные банки. Мы пили пакетиковый чай с горьким привкусом, без сахара. Пить из консервной банки было неудобно, к тому же хлеб-багет (длинный французский батон) был необычным после лаваша. Плавленый сыр какими-то странными дольками лежал в круглой упаковке, масло было, как в самолете, в маленьких пластиковых упаковках. Маленькие и круглые помидоры, которых на Западе называли «чили»; маленькие маринованные огурцы, которых назвали «пикули»; крупные яйца были похожи привкусом на губку; сметана и йогурты (рекламная мечта тогдашней Грузии). Все-все, что я видел на столе, было крайне дико и ново для меня. Я и представления не мог иметь, что в Париже, в одном из самых красивых и важных городов на свете, люди покупают воду бутылками. Как?
После завтрака Алик предложил нам посмотреть город. Я ждал этого всю жизнь. У меня даже вспотели ладони. Асмар достала из сумки другую обувь, взяла с собой нашу барсетку, и мы пошли в город. До станции метро было шагать около 5-7 минут. Улицы были все еще грязными, и даже больше. За ночь никто не убрал их. У входа в метро стоял киоск, который был взломан ночью. Вокруг него ходила рассеянная черная женщина, которая вытирала слезы огромными ладонями. Полиция окружила киоск желтой лентой, делала фотографии. Вход в метро был не менее грязным. Повсюду валялся мусор, пыль, въевшаяся пыль, грязь, серый цвет. Люди ходили, толкались, ругались матом, несколько негритянок в повязках на голове плевались друг в друга, показывали странные жесты. Арабские девочки в хиджабах нагло курили, их издалека ругали мальчики арабы, на что девочки им показывали средний палец.  Вдруг мы остановились у турникетов. Я полез за своим бумажником, чтобы достать франки, которые я купил в Меце. Алик ехидно посмотрел на меня и спросил: «Слишком богатый»? Я не совсем понял, в чем было дело. Вдруг одна взрослая китаянка пропустила свой билет. Алик пролез сквозь турникет и удержал одну из дверей калитки. Я посмотрел вокруг, смотрит ли кто, и увидел за собой толпу негров, которые роем двинулись в очередь за нами. Я перепрыгнул турникет, пролез через  открытую дверь калитки. И вдруг спросил себя, а как будет проходить Асмар. За это время Лиана с пятимесячным животом уже пролезала снизу. Асмар тоже мигом прошмыгнула. Несмотря на то, что для Грузии 90-ых проводить «левый свет» или стирать полиэтиленовые пакеты было нормой, так нагло пролезать в метро все же было не по себе.
Алик сказал, что если нас поймают контролёры внутри, надо говорить, что мы две разные семьи и то, что мы «азюлянты». Он протянул мне поддельную справку с мокрой печатью на имя Шамоева Котэ и Шамоевой Гули (в этот момент я так заскучал по Гуле, по её малышу). Алик сказал, чтобы о последствиях мы не переживали. Штраф придет на гостиницу, где проживал тогда Алик, там же когда-то жила эта семья, владелец гостиницы подумает, что они 2-3 месячной давности и выбросит их.
20 минут мы ехали до станции Нотр-Дам. Вагоны были не лучше, чем в Тбилиси, такие же грязные, поломанные, расписанные. Запах в метро был даже хуже, чем в тбилисском. Повсюду пустые банки, провода длиной в километры, запыленные экраны, и грязные потолки и витрины каких-то странных магазинов. Вообще, если кто-либо когда-то был в парижском метро, наверное, сразу вспомнит этот бардак в  16 линий, тысяч вагонов, и больше 400 станций, по 4 этажа на каждой. Это - паутина, которая перевозит в день по 4,5 миллионов человек.
Выйдя из подземки и увидев Нотр-Дам, я забыл обо всем, что перенес за последнюю неделю. Передо мной стояло средневековое чудо Франции. По правую сторону от собора течет Сена. Я сначала немного смутился, неужели она такая неширокая? Чуть пошире Куры. Мы решили прогуляться по городу до Эйфелевой башни. На каждом шагу стояли попрошайки, город был переполнен азиатами и неграми. Город был не таким, как в песнях Далиды, Эдит Пиаф и Мирей Матье со старых виниловых пластинок. Стало немного обидно. Наверное, лучше было бы, если бы Париж остался у меня в мечтах на всю жизнь. Я надеюсь, Лана его не видела еще и никогда не увидит. Она разочаруется. Эйфелева башня показалась вдали. Проходя по набережной Жевр, Алик показал на одно здание, усмехнулся и проговорил: «Это будет вашим частым домом». Как оказалось, это было заведение, которое работало с мигрантами и беженцами. Минут 20 мы шли молча. Лиана все трепалась перед Асмар, как украла в магазине пуховик ребенку, собрала целую сумку маме своей и ждет, как только кто-то поедет в Тбилиси, то обязательно передаст. Асмар молчала всю дорогу.
Я спросил Алика по дороге, где находится Монмарт. Он скривил лицо, достал карту метро, начал искать. Потом сказал, что он не помнит такой станции, может я спутал название. У меня было странное двоякое чувство: хотелось засмеяться и заплакать одновременно. Я спрашивал себя, неужели, живя в Париже, можно не знать где находится Монмарт. Асмар шла спокойно, смотрела в основном под ноги. Я никогда не знал и не узнаю, что она чувствовала тогда.
На следующее утро мы проснулись в 7. Было не сложно, т.к. часовая разница с Тбилиси была в 3 часа. Алик сказал собираться. Взял тачку, и мы пошли. Я не знал, куда. Немного морозило, перчаток с собой не было. На улице все еще валялся мусор. Иногда, идя по дороге, укутавшись в свой клетчатый шерстяной шарф и толкая голыми руками холодную тачку, хотелось остановиться и остановить время. Забыть это все. Замолчать, застыть. Я уверен, что тогда у меня полились бы слезы. Но для беженца назад дороги нет, поэтому бежать приходится до конца.
Мы дошли до какого-то рынка. Алик сказал подождать на улице. Он вынес кое-какие просроченные продукты, которые с 5 до 8 (до открытия) дирекция по талонам раздавала азюлянтам. Он вынес какой-то ящик. Зашел еще раз и вынес еще один. По дороге мы остановились у одного супермаркета. Алик вошел купить хлеб. Его не было минут 20-25. Потом появился с довольной улыбкой. Когда мы вернулись в гостиницу, он достал из своего широкого пальто ветчину и йогурты, которые украл из магазина. В ящиках были в основном масло, творог, старые овощи. У помидоров были помятые бока. Лиана отрезала полпомидора и клала их в пластиковые ящички и на холодный балкон. Холодильника не было.
Постучались в дверь. На пороге стоял владелец гостиницы. Взрослый мужик, скорее всего араб или иранец, а может и афганец. В руках были четки. Он сказал что-то Алику по-французски. Потом они вышли поговорить. Лиана чистила картошку, которую, должна была сварить и натолочь пюре. Минуты 3 в комнате стояла тишина. Потом Лиана, запястьем убирая челку с лица, сказала, что оставаться нам больше у них нельзя. И нет смысла.
Через 4 часа мы уже находились в полицейском участке. Заранее, еще даже в Тбилиси, мы придумали историю, которую должны были рассказать. Я никогда не врал. Может, очень редко. И тут было неуютно. Сначала завели меня. Мне привели переводчицу. Её звали Владислава. Она была из Белоруссии, но уже больше 7 лет жила под Парижем. Я рассказал, что мы езиды, народ, у которого нет ни земли, ни воды, ни воздуха. О том, что еще наши деды и прадеды бежали. И вдруг она остановила меня. Её безразличное лицо говорило о том, что она слышала это очень много раз. Она сказала, чтобы я рассказал о мучениях, которые я вынес в моей стране. Ударение было на слове «мучения», при этом она немного напряглась. Я начал рассказывать о том, что я был безработным. Мои родители так же. О том, что мне не позволили учиться в школе. От всей этой лжи мне становилось тесно, и в то же время пусто. Владислава задавала наводящие вопросы, в которых уже хранился ответ. Её большие медовые глаза мне опять напомнили Лану. Когда все закончилось, мы вышли, переводчица дала нам свой номер и сказала позвонить вечером. Я попросил её, нельзя ли сделать звонок в Грузию.
Гудки тянулись через тысячи километров. Мама не брала. Я уже хотел было положить трубку, как раздался голос. Я еле проговорил «Алло. Мама, мы в Париже». Мама с криком и восторгом начала расспрашивать «Как вы? Как Асмар? У неё ведь не было выкидыша? Вас пристроили? Пайки уже дают? Ну, ничего Асмар беременная, вас скоро примут». Стало до боли кисло и отвратительно. Я со стыда к самому себе сощурил глаза и сказал, что у нас всего лишь минутка. Я спросил о папе. Она гордо сказала «таксует». Я бросил трубку, хотя было еще полминуты на разговор.
Я вышел. Асмар стояла с сумками. Мне казалось, что её лицо с каждой минутой становится все старее и старее. Вечером мы позвонили Владиславе, она сказала, будет лучше приехать в город Клиши, где она жила. У нас было еще три дня до повторного интервью. Мы сняли комнату в гостинице, которая находилась в 5-ой зоне Парижа. Она была самой недорогой из того, что нашел нам Алик. Единственной положительной стороной Парижа была горячая вода. Не приходилось уже нагревать воду кипятильниками в огромных тазах, разбавлять и купаться ковшами. Душ был пока что единственной мечтой, которая сбылась. Когда Асмар вышла из ванны, было уже половина пятого. Она была уставшей, к тому же билет Клиши стоил дорого.
Я стоял на станции Клиши и ждал Владиславу. Моросил отвратительный дождь. Время шло очень медленно. Я ходил вдоль по бордюру и думал о Гуле. Я все представлял себе то, как у неё вырвали из рук ребенка. То, как она наконец-таки встретилась с мужем. Я все думал, где она сейчас. Хорошо ли ей? Я все вспоминал, как насильно её обручили. Как она прорыдала всю ночь. Ей же было всего лишь 16. Помню, как боялась она своего мужа, как нарядили её в голубоватое платье, поставили на голову бант и сыграли свадьбу. Нет! Мы все сыграли в свадьбу. Кроме мамы и мужа Гули, этого не хотел никто. Её свекровь никогда любила. Часто била. Один раз выгнала из дому. Как рассказывала её подруга Илона, Гуля постояла у нашего подъезда, а потом сказала, что домой не поднимется. Она переночевала на пороге своего дома, у двери, когда её муж-ублюдок лежал в теплой кровати всего в трех метрах. Свекровь била её за пересоленный обед, за небрежно проглаженный манжет, за опоздание из магазина. Гуля никогда не носила коротких юбок, всегда была в носках, в рубашке с длинными рукавами и без декольте. Её свекровь не любила потому что, моя сестра не голубоглазая, не круглолицая, за то, что единственный сын по уши влюбился. И даже когда Гуля была беременна, она часто нагло курила перед ней, била, унижала её.
…Хотелось рассеять все мысли. Я повернулся посмотреть на табло, и передо мной оказалась Владислава. Она извинилась за опоздание. Через минуту мы сели к ней в машину. У неё был собственный дом с камином, с большой залой, с баром и прочей европейской и тогда для меня еще дикой роскошью. Я уселся на длинный светлый диван. Владислава предложила мне вина, но я попросил чай. Во всем доме жили только она и её кошка. Хозяйка уселась, напротив, в кресло. Первое, что она сказала, было «я не знаю, почему хочу вам помочь. Внутри меня что-то движет. Я, конечно же, не возьму денег, я просто хочу сказать, что на утку с национальностью они больше не купятся». Она предложила на втором интервью использовать ситуацию с беременностью. Мы должны были сказать, что из-за нашего происхождения, возможно, Асмар запретят делать какие либо прививки, роддомы не примут её и т.д. Было немного странно, с чего бы обычной молодой женщине помогать нам. Я спросил, всем ли она так помогает. Она сказала, что работает переводчицей недавно, и что мы первая езидская пара, которую она увидела. Обычно она не работает с беженцами из Закавказья. Владислава рассказала, что в 1992, как только ей исполнилось 18, она попала в агентство, которое сводило русских женщин из только распавшегося Союза с американцами и европейцами. Она приехала в Париж к какому-то старику. Она стала гражданкой, после чего развелась с мужем. Сначала стала работать проституткой для работников турецких ресторанов. Даже была несколько раз в Турции. Там её познакомили с одной проституткой из Грузии, у которой был псевдоним Каролина. Каролина была езидкой. Как говорила сама Владислава, их сблизил русский язык и они стали близкими подругами, но связь быстро оборвалась. Каролина уехала в Тбилиси и больше никто про неё Владислава не слышала.
Я вернулся домой к 11. Асмар ждала меня. Мы легли, и я все ей рассказал. Впервые за все время она меня обняла сама. Тяжело вздохнула. Потом поцеловала меня в плечо и прошептала: «Мы сильные, у нас все будет хорошо».
Прошел месяц после второго интервью. Мы жили в лагере одну неделю. Нам часто давали право звонить, но я не шел говорить с мамой. Асмар пару раз говорила с мачехой и папой. Тоже не была в восторге от разговора с ними. Нас переселили в нормальный хостел. За нас взялся «Красный крест» и еще одна организация, занимающаяся беженцами. Мы с Асмар жили на чемоданах. За первый месяц сменили дом Алика, лагерь и 3 хостела. Ей становилось еще сложнее. Она была уже на 5 месяце. Живот округлялся. Частые переезды, какая-то прививка, мартовские ветра сказались на её иммунитете. Нормально она не питалась. Еды просто было мало, и денег тоже. Асмар говорила, что ребенок мало двигается.
6 апреля мы пошли на обследование к врачу. Это было первое УЗИ. Оно показало, что плод умер неделю-полторы назад. Может быть, тогда, когда она упала в душе. Но тогда крови не было, и мы решили, что все обошлось. Врачи сказали, что началось отравление организма. Мы срочно решились на искусственный вызов родов. Помню, Асмар была прозрачная. Она не плакала, ничего не говорила. Она просто попросила позвонить и рассказать это моей маме.
Первую неделю она со мной почти не говорила. Я каждое утро шел вместе с Аликом на свалку расфасовывать мусор. Мы отделяли металл от пластика, с проводов снимали резину. И так до 3 часов дня. Потом я возвращался домой с багетом. На свалке нашел плиту. Еще хорошо, директор хостела разрешал нам ею пользоваться. У нас был маленький телевизор, хотя толку от него не было. Французского мы не знали, хоть и ходили на занятия.
Дни один за другим проходили серо. Рутина, превратившаяся в жизнь, больше не пугала. Это стало моей жизнью. Я больше не боялся просыпаться в 7 утра и выходить на поиски черной работы, еды для себя и Асмар, на поиски нового дня… Быть «азюлянтом» очень часто означает отказаться и потушить в себе все чувства и жить инстинктами, как во время первобытного строя. Быть «азюлянтом» означает быть частью естественного отбора.
Два раза в неделю с 8 до 10 по талонам нам раздавали пайки. Какие-то консервы, сыры, масло, макароны. Наша организация, в отличии от организации Алика, не сотрудничала ни с одним рынком, поэтому, к сожалению, не было даже просроченных продуктов.

Март, 2013

Об авторе. Теймураз Шамоян - тбилисский студент второго курса. Изучает международные отношения.
CMI

Отчёт о презентации Музея миграции в Москве 18 декабря 2012

В Международный день мигранта, 18 декабря 2012 г. В Центральном доме журналиста Центр миграционных исследований совместно с Союзом журналистов России, Бюро Международной организации по миграции в Москве, УВКБ ООН, Проектом «Этнология»  и Проектом "Музей миграции в Москве" провели  круглый стол "Какой музей миграции нужен в Москве?».

Участники круглого стола обсудили следующие вопросы:

  • Как создаваемый Музей миграции в Москве может привлечь внимание к проблемам осмысления миграции и миграционных процессов;
  • Возможности изменения общественного мнения в отношении мигрантов через
    художественное отражение в различные видах искусства;
  • Формы просветительской работы;
  • Повышение профессионального уровня специалистов, работающих с различными группами мигрантов;
  • Популяризация результатов академических исследований (прошлое, настоящее и будущее через призму миграции);
  • Первые шаги: создание вэб-сайта Музея миграции в Москве и организация серии художественных выставок, посвященных миграции и мигрантам.

Открыли заседание Дмитрий Полетаев (директор Центра миграционных исследований), Лидия Графова (председатель Исполкома «Форума переселенческих организаций»), Дмитрий Валентей  (координатор по развитию проектов Бюро Международной организации по миграции в Москве) и Геше Карренброк (глава миссии УВКБ ООН в России).

Первый доклад о проекте создания Музея миграции в Москве был сделан   Дмитрием Полетаевым. В своём выступлении он остановился на целях, которые преследует открытие музея (привлечение внимания к миграции через разнообразные формы восприятия, охвате  как можно более широких групп населения, в том числе  молодёжи и специалистов, многогранном восприятии миграции и её роли в истории России), позиционировании музея в Москве, России и на международном уровне, планируемой структуре Музея (экспозиция, включающая виртуальный музей на сайте  и связь с социальными сетями, учебное направление, научное направление, художественное направление, информационный центр, кафе этнической кухни, магазин сувениров) и рассазал о группе, сложившейся  вокруг Проекта, о развитии и продвижении Проекта с помощью создаваемого сайта и ряда художественных выставок в Москве о миграции.

Следующий доклад о художественном осмыслении миграции в России и за рубежом сделал Хаим Сокол – независимый художник. Он рассказал о современном искусстве, освещающем миграционные процессы на стыке эстетики, социологии, социальной работы, образования и активистской практикиального актуального искусства. Разделение работ на критические, активистские и утопические было проиллюстрировано примерами работ Сантьяго Сьерра, Таисиии Круговых, Ольги Житлиной и дрю. По его мнению, самые интересные работы о миграции среди современных художников базируются на сочетании трёх элементов: солидарности, интернационализма и равенства.

В докладе  Геше Карренброк  подчёркивалась необходимость не забывать об одной из самых уязвимых категорний мигрантов – о беженцах и приводились  примеры художественных конкурсов, проведённых  УВКБ ООН.

Директор Информационно-ресурсного центра Бюро МОМ в Москве  Юлиана Павловская и  Консультант этого Центра Ольга Рыбакова, представили  доклад «Примеры мировой практики по созданию музеев миграции. Использование художественных средств в работе с мигрантами», в котором на материале музеев о миграции  Австралии,  Великобритании, Германии, Дании,  Израиля, Испании, Канады, Швеции и Франции проиллюстрировали  сложности создания миграционных музеев, возможные виды сервисов и выставок в музеях,  использование художественных средств
 в работе с мигрантами.

В заключительном докладе «Новые принципы и стандарты этномузеев», старший научный сотрудник Российского института культурологии, ведущий эксперт Проекта «Этнология» Иван Гринько рассказал о расцвете в последние 2 десятилетия этномузеев нового типа, широко использующих мультимедийную интерактивность, живую интеракцию. Именно социальная направленность и превращение музеев в пространство для межкультурного диалога, по его мнению, обусловило  такой интерес к современным этномузеям. Обзор новых тенденций был очень полезен для развернувшейся потом дискуссии, он также важен на этапе образования нового Музея миграции.

Общая дискуссия началась с выступления ведущего специалиста Лаборатории музейного проектирования Российского института культурологии Владимира Юрьевича Дукельского, призвавшего при реализации и развитии идеи Музея миграции в Москве прежде всего ответить на  вопрос, для чего создаётся такой музей и соответствии с ответом на него выстраивать всю работу.

Юрий Сергеевич Дербенёв-Тюменский, Директор Музея дружбы народов,  поделился своим опытом по созданию музея.

Юлдуз Атаниязова, председатель РОО «Содействие, сотрудничество, созидание», выразила надежду, что создаваемый музей сможет интегрировать культуры проживающих в России представителей разных народов и усилит добрососедские отношения между ними.

В целом выступлений, в том числе очень эмоциональных,  обусловивших довольно острую дискуссию,  было много. Из примерно 40 присутствовавших, около четверти были журналисты (РИА-Новости, «Большой Город», «Вести трудовой миграции», «АиФ», Радио России, журналы «Миграция 21 век», «Persona» и «Этномир», межгосударственная телерадиокомпания «Мир» и др.). Также на круглый стол пришли независимые художники, арт-обозреватели и кинодокументалисты, что стало важным  для дискуссии и  видится очень полезным для развития идеи Музея.

В конце выступлений секретарь Союза журналистов России Лариса Гисаевна Шамикова, главный редактор журнала «Persona», отметив важность для Москвы создания Музея миграции, предложила сотрудничество его сторонников с новым объединением этножурналистов.

Завершая круглый стол Лидия Ивановна Графова, глава исполкома «Форума переселенческих организаций», философски подытожила развернувшуюся  дискуссию признанием необходимости появления Музея миграции в Москве и выразила надежду, что подобные инициативы помогут снизить уровень ксенофобии и мигрантофобии как в Москве, так и в России в целом. А последний выступающий – пресс-секретарь ФМС Республики Таджикистан И. Ахмедов, также приветствуя идею создания Музея, призвал  к объединенной работе при подобных  инициативах, способствующих интеграции российского общества и мигрантов.